И вот чуть ли не на подворье этого «своего» перехвачен опасный гонец!
Услышав об этом, Бомелий в первое мгновение испытал отнюдь не страх – новость была слишком ошеломляющей, чтобы вульгарно испугаться, – а странное удовольствие собственной прозорливостью и предусмотрительностью. Ведь принесла эту весть не кто иная, как Анхен, Аннушка Васильчикова, сенная девушка государыни. Как прав, Господи, как же прав оказался Бомелий, постаравшийся засунуть ее во дворец! Девчонка совершенно случайно подслушала донос Умного-Колычева Годунову, которому следовало немедля сообщить об этом самому государю. И тотчас же понеслась предупредить своего благодетеля – иначе она не называла герра Бомелия, прекрасно зная, кто именно заставил Воротынского вспомнить наконец о старинном долге. Да, Анхен отблагодарила благодетеля… отблагодарила с лихвой!
– В слободе знают? – спросил Бомелий, имея в виду, понятно, Немецкую слободу, и Анхен покачала головой: сие ей было неведомо.
– Сбегаешь туда? Предупредишь Иоганна?
Девушка истово закивала, и на сердце Бомелия на одно мгновение стало тепло от этой жертвенной благодарности. Анхен многим рисковала сейчас: если люди Умного-Колычева схватят ее, девчонке не сносить головы… однако ничто, кроме собственной судьбы, уже не волновало Бомелия.
Он давно приготовился к бегству. Путь для себя он тоже определил – идти через Тверь на Псков, пробираясь к Белому морю, где теперь беспрестанно шныряют иноземные корабли. Россия вовсю торгует! Корабли приходят – и уходят. На одном из уходящих отплывет и Элизиус Бомелиус.
Он набросил плащ, вынул залежавшийся в сундуке свиток: загодя выправленная подорожная на имя старого и даже умершего слуги Ильи Месячного, надо только число вписать в оставленное пустым место. Забывчивость подьячего стоила немало… Бомелий достаточно хорошо говорит по-русски, чтобы сойти за русского, и все же говорить надо будет как можно меньше. Ничего, никаких сборов – припас на один день, какой он берет, отправляясь в Александрову слободу. Все, что надо, купит в дороге. Он просто выйдет из дома, выедет из Москвы – и не вернется.
Псков огромен. Застенье, Запсковье, Завеличье, многообразие торгово-постоялых дворов… Среди них русский путник Илья Месячный выбрал почему-то двор Немецкий, за которым велась особенная слежка.
Почему? Необъяснимая оплошность! Хотя такая ли уж необъяснимая? Кого боги хотят погубить, того они лишают разума. И звезды никогда не лгут.
Среди тех, кто проверял его подорожную, совершенно случайно оказался человек, по делам службы не раз бывавший в Москве и знавший государева архиятера в лицо. Он не мог поверить глазам! Но когда подпороли подкладку плаща Ильи Месячного, глаза у проверяльщиков и вовсе вылезли на лоб.
Очень может статься, Бомелию удалось бы откупиться: ушел бы из Пскова нищий, голый, босый, но живой и свободный. Однако, на его беду, примчал гонец из Москвы с приказом по всем заставам: хватать и держать беглого вора и разбойника дохтура Елисея Бомелия по обвинению в государевой измене.
Приказ был отдан лично царем Иваном Васильевичем – после того как ошарашенный удачею Борис Годунов явился к нему и сообщил, что тайный агент Ордена иезуитов Элизиус Бомелиус бежал из Москвы… клюнув на пустой крючок, заглотив несуществующую приманку, ибо сообщение о захвате гонца в Новгороде было не чем иным, как ложью. Годунов ткнул слегой не глядя – и угодил прямиком даже не в кочку, а в целый остров.
Таким образом, Анхен сделала дело, для коего была нанята. И теперь с нетерпением ожидала платы за свои услуги.
* * *
Понурив голову, государь медленно шел по дворцовым переходам. Борис Годунов и Богдан Бельский, сородичи-соперники, шли позади – как волки, след в след. Совсем поодаль тащились еще две темные фигуры, в которых с первого взгляда можно было признать иноземцев.
Обычно Бельский был говорлив: именно его незамысловатая болтовня, под которой скрывался недюжинный ум, была особенно привлекательна для Ивана Васильевича, ибо действовала на его съежившуюся, изъязвленную действительными и мнимыми страданиями душу, как припарка на болячку. Однако сегодня сердешный друг Богдаша помалкивал и, словно бы невзначай, мешкал, предоставляя право Бориске первым идти за царем. В случае чего ему первому и перепадет, ибо государь, и всегда-то дерганый, нынче вообще напоминает трясуна-паралитика и мечет посохом своим опасным в правого и виноватого, не разбирая особенно, в кого именно угодит.
Ничего не скажешь – крепко взяло его известие о Бомелиевой измене и связи архиятера с Леонидом! Настолько крепко, что – в точности как в деле с опричной верхушкой, кончившемся погибелью Вяземского, Басмановых и многих иных-прочих, – государь устранился от сыска, полностью доверив дело сыну. Иван Иванович лично докладывал отцу о признаниях Бомелия, которые особо широко не разглашались. Из пыточной в мир выходили только сведения о скотоложстве и мужеложстве новгородского владыки, о цареубийственных пророчествах его кликуш, которых уже всех перевешали на воротах архиепископского двора вперемежку с козами и погаными отроками, ну и о серебряной монете, которая изменнически чеканилась для врагов.
О Бомелии тоже говорили лишь как о лазутчике шведско-польском; англичане открестились от него со всем возможным усердием. Попавшись, он так испугался пыток, что, надеясь на скорую и милосердную смерть, надеясь на наследственную вспыльчивость царевича, немедленно признался, что долгие годы не столько лечил, сколько губил государя, исподволь разрушая его могучий организм. Однако царевич приказал перерезать горло не лекарю, а писцу, который заносил в опросный лист все показания преступника (никого, кроме глухого палача, писца и самого Ивана при допросе Элизиуса не было), и незамедлительно сообщил сие отцу. Несколько раз перечитав пахнущие огнем и кровью бумаги, царь не бросился в пыточную и не прикончил коварного предателя своей рукой, а приказал допрашивать Бомелия медленно и долго, выворачивая руки и ноги на дыбе, укладывая на раскаленную решетку, паля огнем – делая что угодно, лишь бы это длилось как можно дольше!
Беспокоило Ивана Васильевича, кто будет теперь пользовать его самого и царскую семью. Отыщется ли искусник, подобный Бомелию?
Эта тревога была угадана англичанами, и они не замедлили представить московскому царю двух мастеров своего дела: доктора Роберта Якоби и аптекаря Иосифа Френчема, которому предстояло приготовлять те лекарственные снадобья, которые будет прописывать доктор. И сейчас государь решил представить нового архиятера с аптекарем царице Анне Алексеевне, которая все еще недужила после выкидыша и не подпускала к себе супруга… Может, врачевание на новый лад окажется удачнее прежнего, Бомелиева?
